* * * * *

Ступлю в темное и прохладное. Тихо. А там, что там впереди просвечивает сиреневым. Кто-то смутный, в сиренево-белом, как белый кот, увиденный в детстве в темном заброшенном доме, тронет мой локоть и поведет в сторону сиреневого свечения.

Только что я, ученик седьмого, толкался у рентгеновского кабинета, уловил исчезновение красного Не входить, скользнул в узкую черную щель, забился в бархатной занавеске, выпутался, наконец, и в темноте увидел сиреневое. Я замер, как на пороге дома, в котором живет великий волшебник. Еле дыша, я смотрел, как в сиреневом возникали сиреневый стол, стопка сиреневых бумаг, бледно-сиреневая шапочка. Все это вдруг чем-то залилось, я услышал короткий смешок, почувствовал тонкий лекарственный запах, запах молочного дыхания, запах блестящих пышных волос, запах..., так могут пахнуть только красивые молоденькие медсестры. И долго мы будем здесь стоять, – услышал ее насмешливый голос. Но с места не тронулся. Пробормотал: здесь так темно, ничего не видно. О хитрый, хитрющий семиклассник, ты хотел ее теплой руки к твоему охлажденному телу. Она коснулась, я радостно сжался, по коже запрыгали мурашки. Легонько сжимая мой локоть, она повела меня куда-то. Я очень любил эти мгновения: она, взрослая и красивая, тепло касаясь моего тела, ведет меня в сиреневый сумрак.

– Простите, скажу я, останавливаясь, – у вас есть европейская пища?

– Разумеется, сэр. Большой выбор, – промурлычет бело-сиреневый кот.

Я оглянусь. Мне почудятся люди в удаленном темном углу. Прищурюсь на них, и они развеются.

– Кабинка, сэр? – встревожится кот, щурясь в тот же далекий угол.

И кабинки. Люблю кабинки за изысканное одиночество; во всем мире ты и розетка с икрой, запотевший графинчик водки, мягкие птицы твоих фантазий, птица напротив – аристократка из какого угодно столетия, птица сбоку – деревенская девчонка в коротком воздушном платьице. Вместе с котом оглядим кабинки. Пусто, пусто, узел волос, венчающий невидимую женщину. Узел вздрагивает. Она смеется, или плачет, или говорит. Я дорисую ее собеседника. Усики, выпуклые глаза, блестящие гладкие черные волосы, от затылка до лба рассеченные тонкой белой полоской кожи.

– Пусть сегодня моей кабинкой будет безлюдный сиреневый зал, – закажу я метрдотелю.

Он бурно одобрит мое решение, я выберу стол, закажу бокал вермута, выпью по-русски, залпом и жадно. Развалюсь. Послушаю музыку; она будет тихо стекать с потолка, бесконечная и надрывная, и напомнит вьюжную степь, коней, влюбленного ямщика. Сбоку светло-сиреневым облаком будет плыть сиреневый бар. Среди выряженных бутылок замечу одну с двойными стенками, со стеклянной парусной шхуной внутри.

Дверь ресторана распахнется, ослепительный луч солнца внесет силуэты, мужской и девичий, пылинки ресторана побледнеют, взволнованно закружатся перед силуэтами, дверь захлопнется, станет темно, мимо скользнет метрдотель.

В надрывную музыку вплетется шуршание ее платья. Шуршанье платья твоего, как тихой осени шуршанье, – с тихим кипением выдохнул Павлик, замедливая и растягивая каждый звук, и что он наделал тогда во мне, юноше летнего южного вечера, с душой, расплавленной душистым Бессарабским, страстно любившим каждую женщину, и ни одной в ответ не любимым, с тех пор для меня в слове шуршание глубокая великолепная печаль, боль в корнях волос, слезы в стакан красного. Шуршанье усилится, вдруг напомнит шелест листьев древнего дерева; два силуэта, мужской и девичий, поравняются с моим столиком, я всмотрюсь в смутное ее лицо, она на миг его обернет, меня придушит, завертит пространство, в котором, как в теплой южной ночи, звезды, музыка, чье-то дыхание, шепот, светляки, женский смех, цикады, мягкий плеск волн, уголек сигареты, черная пропасть пышного дерева, скамейка и двое, летящие в пропасть.

Мужчина и девушка сядут за столик в левом углу моего взгляда. Я вежливо отвернусь, взгляд мой поблудит и остановится на стеклянной шхуне в бутылке.

Под стеклянными парусами стеклянный хозяин стеклянного отеля стеклянной шариковой ручкой подпишет стопку стеклянных чеков, блеснет стеклянными зубами. А, это вы, мистер Донат, стеклянно запрыгают слова. – Мы расстались только вчера, а я уже, ха-ха, миллиардер. Мой отель «Миллион обезьян» – популярнейший в мире отель. Все богатейшие люди Земли хотят жить в отеле с таким названием. Они раскошеливаются еще охотнее, когда узнают, что этот отель на борту парусной шхуны. Они окончательно сходят с ума и отдают мне последний цент, когда узнают, куда мы плывем. Нет, вы подохнете от хохота, если увидите эту толпу, вчера богатейших, сегодня нищих, смиренно плывущих по маршруту, который прокладываю я. Вы прокладываете маршрут? – с изумлением спрошу я. – Не для себя, а для целой толпы? О, пустяки, мистер Донат. Рай есть рай, какая разница, кто прокладывает маршрут. Мистер Верма, вы ошибаетесь, один рай для всех невероятен. Вы родились, и вы шарик, покатившийся по ложбинке. Вам не видно ее продолжение, она в сложнейшем переплетении с бесчисленным количеством других ложбинок, но в рай, если вы туда попадете, вас приведет только ваша ложбинка. Не рассчитывайте на толпу. Толпа, если сразу много шариков временно катятся параллельно. Не рассчитывайте на любовь и дружбу. Это всего лишь когда два шарика временно катятся параллельно. Но рано ли, поздно, они разойдутся. Мы с дня рождения одиноки. Как поезд в ночи, как луна, как лист в луже, как покойник, как я, как вы. Мистер Донат, вы пессимист. Я думаю, все превосходно устроено. Я стал миллиардером, я плыву в рай. И мне, извините, плевать на ложбинки, если они, ха-ха, не на женщине. А что, мистер Верма, можно и так, женщины стоят чего угодно. Послушайте, Верма, мы знаем друг друга, давайте без мистеров, будем друзьями, я просто Донат, а вы просто Верма. У вас без мистера винное имя. Вы желтое, сладкое и крепленое, с привкусом жженого орешка. Я сухое, белое, кислое. Мы две бутылки с разными винами. Где ваш бокал, давайте чокнемся, я выпью вас, а вы меня. А вы недурное вино, Верма. Слушайте, Верма, видите столик в левом углу моего взгляда, там молчат два человека, грузный стареющий мужчина и изящная трепетная девушка. Так, а теперь посмотрите на бар. В той бутылке с двойными стенками с бледно-коричневым напитком стынет великая мечта. Какой-то чудак, ни разу не падавший, не ушибавшийся о жизнь, решил оградить свою мечту двойным стеклянным ограждением и укрепил его напитком, который все называют крепким, а выпьют, слабеют. Слушайте, Верма, вам не кажется, что столик слева и эта бутылка чем-то удивительно похожи. Что мужчина похож на бутылку, а девушка на парусную шхуну. Слушайте, Верма, давайте выпьем грузного стареющего мужчину, и мечта достанется мне.

* * * * *

Верх страницы