* * * * *

– Спасибо за ужин, – благодарил я, расслабленный виски и закусками и готовый к душевной беседе. К беседе с углубляющимся знакомством, с растущим доверием друг к другу, с искоркой чувства, с возможным пожаром, – не с первого взгляда, пожар, увы, но будем надеяться и не с последнего.

– Приятных снов, – пожелала она. И вместо всего, что могло случиться, подставила мне уходящие ноги.

Хочу объясниться с вами, мисс Кей. Откровенно. В меру подвыпивши. Вы стандартны, как новый бестселлер, как "Макдоналдс", как барбекю с беседой о детях и погоде. Не знаю, зачем вам нужна Индия, но вы здесь живёте, как в Айове, – предсказуемо, не романтично. Предлагаю всю нашу жизнь считать утомительной дорогой, на которой женщины и мужчины, как попутные городки. В них останавливаются на ночь, на несколько дней, на месяц, до смерти, – всё не навечно останавливаются. Так почему же сполна не использовать вечно невечное мгновение? Почему в особенной ситуации вести себя скучно и банально? Разве не особенный сюжет: Индия, ночь, тропический ливень, особняк английского колонизатора, судьба в него забрасывает двоих, оба молоды, привлекательны, образованы, не глупы, из стран великих и непохожих, – ну что, скажите, нужно ещё, чтобы друг к другу проявить неординарный интерес?

Белые ноги её – уходили. Чтобы убить хороший сюжет. Не понимали моих мыслей вслед. Может, я зря мыслил по-русски, надо было мыслить по-английски. Но взор мой, пусть даже он был обижен, взор мой ноги её не бросил, взор был джентльменом, взор проводил их, сколько белели и пропадали, и провожал их, фантазируя, до самой кровати, под простыню. Под простыней я задохнулся, утешил глотку стаканом виски, удалился в свою комнату.

Щурясь от низкой и голой лампочки, я посмотрел на десяток ящериц, окаменевших на потолке, как десять несбывшихся надежд; съёжился, глядя, как крупные бабочки и голодная стая москитов рвутся снаружи в сетку окна, – они почуяли пустоту в моей разочарованной душе и пытались её заполнить. Не она виновата в том, что у нас ничего не получилось. Это я в который раз в жизни не осмелился честно и прямо высказать женщине ощущения, и они печально-знакомо обратились в застывших ящериц, в склизко-холодный кошмар невысказанного. Ночью они перебьют мой сон, они свалятся с потолка, приклеятся к телу моему и проведут всю ночь на мне, по очереди вздрагивая, оживая, мелко и колюче перебегая. Вот и всё на сегодняшний день. И всё, что есть в мире, пора предпочесть вот этой новой кровати. Я одел её в белое платье, себя, напротив, раздел догола, выключил лампочку, лёг на кровать, как на нелюбимую невесту. В карнавальном разгуле ливня я с отвращением разобрал один ничтожно меленький звук. Звенит. Я сегодня не усну. Он один без москитной сетки превратится в кусающий миллион. Избегая смотреть прямо, на невидимый потолок, я смотрел в невидимый угол на невидимого комара.

На раннем рассвете меня разбудят пение птиц и мотыги садовников. Я вспомню, что я колонизатор, с сигарой в зубах выйду в свой сад. Цветы осушат влажные личики о широкий бухарский халат. Старший слуга поднесёт стакан сока и вопросительно склонит голову. Коня! – прикажу я, вскочу на коня, властным движением бёдер вперёд отправлю коня с места в галоп, в лицо забьётся свежее утро, конь меня вынесет на пригорок. Голубые зеркала до горизонта. Над зеркалами пунктиры из спин. Крестьяне. Мои. Я их кормилец. Под их раздутыми животами, под голубым отражением неба тихо и верно зреет мой рис. Два раза в год его собирают, и он чудесно преображается: вбирает нежнейшие краски рассвета, овладевает искусством отблескивать как бы сквозь ранний влажный туман. Иначе, рис обменяв на жемчуг, я посылаю его в Европу и там за хорошее вознаграждение рассыпаю по женским шейкам, роняю, полностью не уронив, с оголённых крохотных ушек, кладу осторожно, чтоб не скатились, на необманчиво слабые пальчики.

Что сейчас делает мисс Кей? Спит, читает книгу, думает о чём-то? Или в Бомбее оказавшись и оседлав пробковый плотик, болтает сумасшедшими ногами в океанской воде бассейна и в сердцах всех офицеров, они ей протягивают с берегов фруктовые коктейли и записки, она их проглядывает и отбрасывает. Качаясь в маленьких волнах от ножек, небрежно отброшенные поклонники размокают и тяжелеют, и оседают на дно бокалов с крепкими британскими напитками. Как жаль, что девушка из Айовы не дочь английского колонизатора. Я видел сквозь стены: белые ноги из-под сползающего одеяла.

Уворачиваясь от вещей, остервеневших от долголетия, я пересёк полутёмный холл, вышел в коридор, остановился. С крыльца сквозь стекло светила лампочка. Светила затем, чтоб по серым стенам мутно слетали тени капель, чтобы метались и пульсировали обожжённые тени бабочек. Я подкрался к её двери. Мне удавалась тишина, но её предательски полоснула одна сволочная половица. Я сморщился и сделался начинкой между тяжёлой портьерой и дверью. После долгого напряжения, усиленного звуками мансуна, скрипнула кроватная пружина.

– Мисс Кей, – сказал я. – Вы ведь не спите? Дверь напряглась, но была безмолвной.

– Мисс Кей, я не понял, что вы здесь делаете.

Я интеллигентно посмеялся над глуповатой своей неточностью.

– Что вы делаете в этой Индии?

– Идите спать, – посоветовала дверь.

Сколько стучащих сердцем часов провёл я в жизни под их дверями, чтобы услышать этот совет. Иногда я с унынием предполагал, что я его слышал чаще других, но я умел взбадриваться утешением, что я очевидно чаще других оказывался под дверями, чаще подставлялся риску быть отверженным. Но поясню: я торчал под дверями не только ради их сладкого тела. Окаянная странная сила безжалостно часто топила меня в нежной тающей глубине женских красивых глаз, будто была там разгадка всех тайн и всех мучивших нас вопросов, и эта сила именно мне повелела всё разгадать.

– Согласитесь, – сказал я рассудительно, – что вам по какой-то причине не спится. Бессонные ночи – отвратительны. Мне тоже, вы знаете, не спится. Из-за единственного комара. Я сделал, казалось, всё возможное, чтобы найти его и прихлопнуть. Но этот хитрец искусно спрятался. Давайте не мучаться, мисс Кей. Я мог бы присесть на вашу кровать, на краешек только, не беспокойтесь, ночью во тьме хорошо беседуется. А ближе к утру, мы разойдёмся и крепко, сладко проспим до полудня.

Дверь долго не отвечала. Я понимающе не торопил.

– Хорошо. Подождите меня в холле.

* * * * *

Верх страницы