* * * * *

– Но в одном ты точно не прав, – продолжил он вслух свои размышления, – в отношении к английскому языку. Пыль отечества лучше стряхивать ещё в аэрофлотовском самолёте, а здесь надо с первого же дня идти в гущу местного населения. Даже спиваться лучше с местными: по крайней мере, английский улучшится. – Как же я в гущу-то не иду. Сам же свидетель, сколько клиенток сугубо местного населения я..., – он закончил нецензурно.

– Знаю я их, твоих местных клиенток, – алкоголички, бомжихи, чокнутые. Скажи, ты когда-нибудь пытался прикинуть свои шансы на успех? Я не о том, как кадрить женщин, я говорю о больших целях. Шансы твои сводит на нет такая простая арифметика: если половина человечества – из женщин, то примерно четверть всего человечества тебя останавливает на дороге, даже пальцем не шевельнув, а только физическим пребыванием. Вывод: куда бы ты не отправился, в каком бы режиме не оказался, каждый четвёртый человек тебе мешает двигаться к цели. В том, что ты родился Казановой, тебе повезло, или не повезло. Важно, как мы используем то, с чем появились на этот свет, – целенаправленно, или стихийно... Тебе бы надо учиться у Владаса, – указал Тюриков на диван в противоположном конце комнаты.

На этом диване спал литовец, которого Тюриков так и не видел. Тот пропадал на простых работах с замысловатым расписанием, – он накапливал десять тысяч на переезд в любимую Швецию. Его вариант разлуки с Союзом был одним из самых рискованных: он зимой пересёк границу где-то в районе Финляндских болот. Таясь от финского населения, благополучно добрался до Швеции, попросил политического убежища.

Швеция, вроде, его принимала, но смутил один эмигрант из России. "Что Швеция, – говорил он, – с её всепроникающим социализмом. Не для того мы бежали оттуда, чтоб снова вляпаться в социализм. Вот Америка – это да, вот где настоящий капитализм и неограниченные возможности для предприимчивого человека". Кто же захочет добровольно отказать себе в предприимчивости. Вот и уехал литовец в Америку, какое-то время лихорадочно где попало предпринимал, везде неизменно прогорал, и стал нежно припоминать прелести шведского социализма.

– Владас не замахивается на миллионы, а упорно и терпеливо преследует свою цель. Вот ты пьёшь, а Владас что делает? А Владас зарабатывает деньги, чтобы поехать в любимую Швецию. Покрутится там, там и останется, какой бы жёсткой, непробиваемой не была их эмиграционная политика. И я догадываюсь, что он сделает, чтобы стать гражданином Швеции. Он поедет в глухое местечко на берегу великолепного фиорда, познакомится с девушкой, точно такой, по которой ты грезишь ещё с пелёнок. Она, конечно, будет блондинкой, как почти все шведские девушки, и глаза её будут, конечно, синими. Представь, ты куда-то идёшь вдоль фиорда, а навстречу – шведская девушка: волосы светлые, цвета платины, пахнут цветами, парным молоком, сеном, снегом, холодной водой, – сумасшедшего запаха волосы, а в глаза – даже страшно смотреть...

Тюриков сделал короткую паузу, чтобы Вампуха ещё острее ощутил огромную разницу между потаскушками Лос Анджелеса, у которых он мог заработать СПИД, если ещё не заработал, и ангелом, живущим у фиорда.

– Но Владас не будет придираться. Он остановит любую девушку, чтобы задать вопрос о природе. Например, как глубок этот фиорд, или какая над ним птица. Хорошие девушки любят природу, английский в Швеции знают все, их разговор, вероятно, получится, и первая девушка, или десятая вскоре станет его супругой...

Вампуха мысленно переместился на надувной матрац на воде, глядел на Тюрикова, как на облако, слушал журчание его слов, но не трудился вникать в их смысл. Тюриков решил его расшевелить:

– О чём, любопытно, ты размышляешь, когда нет денег из дома выбраться? Не только ведь пьёшь и пишешь роман? Поделись-ка последними идеями. А то и чему-нибудь научи. Например, что ты думаешь нужно сделать, чтобы быстро разбогатеть?

"Стать царём", – сказал бы Вампуха, если бы этот разговор состоялся неделей раньше. Впрочем, и раньше бы не сказал, прикусил бы язык в любом охмелении. Тактичный Тюриков не осмеял бы любую сумасшедшую идею, но идея царя – это уж слишком для неподготовленного человека.

– Жениться, – ответил Вампуха. – Но не на бедной шведской красавице, а на любой богатой старухе. У женщин сейчас мода на мужчин, которые значительно моложе. Возьми дискуссии по телевидению: ей пятьдесят, ему девятнадцать; любовь – как у Ромео и Джульетты; что вы, думаете об этом, уважаемые телезрители? Мне сорок восемь, набрось тридцатку, партнёрше окажется семьдесят восемь. Больше окажется – ещё лучше. Представь положение этой старухи. Денег полно, а одиноко, хочется внимания и понимания. Лампочку вворачивает прислуга, но разве сравнится с рукой гватемалки мужская ласковая рука. Вверну лампочку, спрыгну со стула и по седой головке поглажу. И ручку пергаментную поцелую. Как в ностальгическом старом фильме. И опущусь перед ней на колени, и нежно и долго посмотрю в бесцветные подслеповатые глазёнки...

– Отчего, однако, – прервал Тюриков, – на свете много миллионерш, немолодых и одиноких, и ещё больше молодых и симпатичных бедняков? Почему, любопытно, они не сходятся?

– А дураки. Стыдятся сплетен: знаем, зачем ему старуха. Или брезгуют. Идиоты! Им бы брезговать нищетою и тупой низкооплачиваемой работой. А тут тебе опрятная и чистенькая бабушка, вкусно накормит, приоденет, свозит развлечься во Флориду, на Гавайи, в Карнеги Холл. Вообще, почему бы не считать: я не на старой ведьме женился, я себе бабусю приобрёл?

– Что же ты сам ещё без бабуси?

Вампуха загадочно улыбнулся.

– Ну? – подстегнул Тюриков.

* * * * *

Верх страницы