* * * * *

Когда ей исполнилось тридцать четыре, папа и мама в один день скончались. Первым папа, как был, полусидя, на подложенных дочкой подушках. Мама скосила глаза на папу, увидела, как он с открытым ртом, скатив неестественно набок голову, слепо глядит мимо нее, скатила голову в сторону папы и посмотрела мимо него.

После их смерти Александра плакала дни напролёт два месяца. А потом вдруг кончились слёзы. Пройдя по дому с сухим лицом, она оказалась перед зеркалом, взглянула в него, машинально, так, – но вместо себя увидела женщину с беломраморными глазами на исчезающем лице.

Она испугалась, отскочила, долго кружила по тесной комнате, подошла к зеркалу сбоку, с ужасом, будто в хищную пасть, вытянув шею и вся изломавшись, ввела голову в плоскость зеркала.

Из глубокого прямоугольника, как из пролома в белой стене, ведущего в жуткий неведомый мир, смотрело мраморными глазами женское неясное лицо. Она пересилила себя, но как не вглядывалась, не поворачивалась, с какого бы ракурса не смотрела, никак не могла прояснить черты.

Она решила, что помутилась, но не расстроилась, а напротив. Неважно, что будут видеть другие, она с этих пор, по крайней мере, не будет сталкиваться в зеркалах с прежним своим ненавистным лицом. Теперь в зеркалах она будет видеть то, что она пожелает увидеть, – например, она будет видеть красавиц.

Она улыбнулась, и отошла, и, намурлыкивая песенку, села за швейную машинку. Шила проплаканную макси для одной хорошенькой девочки, макси, закручивающую винтом вихрь ярких контрастных цветов, летящих от талии и вокруг, летящих по бедрам и вокруг, летящих по ножкам и вокруг, и обрывающихся в пол. Шила с сухим счастливым лицом, будто такую красивую юбку она изготавливала для себя. Проголодалась, пошла на кухню, нажарила много картошки с луком, всё поела, крепко уснула.

Утром проснулась в неясной тревоге. Подумала: странный какой был сон. Долго лежала, и всё вспоминала женщину с белыми глазами. Встала, направилась в туалет, а на обратном пути в кровать увидела в зеркале два белых глаза на ускользающем лице.

Она попыталась представить красавицу, но у красавицы были всё те же беломраморные глаза. Это, скорее, был бюст красавицы, труп с выклеванными глазами, призрак, вампирша,зомби, нечисть. Она трижды перекрестилась, трижды стукнула сгибом пальца по ближайшему к ней дереву, трижды сплюнула за плечо, едва не запуталась, но – за левое.

Вчерашняя мысль, что помешалась, нуждалась в каких-то доказательствах, но не идти же к врачу-психиатру. Психиатр выслушает историю, пристально глянет ей в глаза, наклонится над письменным столом и будет долго, долго писать. В результате история с отражением превратится в пожизненную историю о психическом заболевании, которое врач классифицирует, как паранойю с элементами, и превосходно подкрепит свой из пальца высосанный диагноз потрясением от "Икаруса", бесконечно больными родителями и вообще неудавшейся жизнью.

Сумасшествие – не болезнь, а отличие от других. В том, что она не помутилась, то есть, психически не заболела, мог поклясться хотя бы тот факт, что, начиная с того рассвета, она от зеркала не отходила неизвестно какое время, – час, часы, весь день, всю неделю, ну, а может и год простояла, – никто никогда не узнает, как долго, поскольку стояла она у зеркала в достаточно теплой ночной рубашке абсолютно без всяких свидетелей; но дело не в сроке, не в свидетелях, а в том, что она простояла столько, сколько понадобилось на вменяемый, непсихиатрический ответ на загадку с ее глазами.

Этот ответ она так сформулировала: капля за каплей ее слезы стерли, размыли, растворили крохи пигмента в глазной роговице, и роговица стала белой, как полированный белый мрамор.

Был ли ответ Александры верным? Ваш ответ на этот вопрос будет зависеть от того, умеете вы во всём сомневаться, или вы счастливый человек, то есть, вы в чём-то не сомневаетесь.

* * * * *

Верх страницы